- Ты, брат, с нами не ходи.
- Почему?
- Так, уж! Не хорошо с тобой.
Я цепко ухватился за эти слова, чувствуя в них что-то важное для меня,
но не получил объяснения более толкового.
- Экой, ты! Сказано тебе - не ходи. Скушно с тобой...
И только Артем сказал, усмехаясь:
- Вроде, как при попе, али при отце.
Девицы сначала высмеивали мою сдержанность, потом стали спрашивать с
обидой:
- Брезгуешь?
Сорокалетняя "девушка" пышная и красивая полька Тереза Борута
"экономка", глядя на меня умными глазами породистой собаки, сказала:
- Оставимте ж его, подруги, - у него обязательно невеста есть - да?
Такой силач обязательно невестой держится, больше ничем.
Алкоголичка, она пила запоем и пьяная была неописуемо отвратительна, а
в трезвом состоянии удивляла меня вдумчивым отношением к людям и спокойным
исканием смысла в их деяниях.
- Самый же непонятный народ - это обязательно студенты Академии, да! -
рассказывала она моим товарищам. - Они такое делают с девушками: велят
помазать пол мылом, поставят голую девушку на четвереньки, руками - ногами
на тарелки и толкают ее в зад - далеко ли уедет по полу? Так - одну, так и
другую. Вот. Зачем это?
- Ты врешь! - сказал я.
- Ой, нет! - воскликнула Тереза не обижаясь, спокойно, и в спокойствии
этом было что-то подавляющее.
- Ты выдумала это.
- Как же такое можно выдумать девушке? Разве я - сумасшедшая? -
спросила она, вытаращив глаза.
Люди прислушивались к нашему спору с жадным вниманием, а Тереза все
рассказывала об играх гостей бесстрастным тоном человека, которому нужно
только одно: понять - зачем это?
Слушатели с отвращением отплевывались, дико ругали студентов, а я, -
видя, что Тереза возбуждает вражду к людям уже излюбленным мною, - говорил,
что студенты любят народ, желают ему добра.
- Так тО студенты с Воскресной улицы, штатские, с университета, я ж
говорю о духовных, с Арского поля! Они, духовные, - сироты все, а сирота
растет обязательно вором или озорником, плохим человеком растет, он же ни к
чему не привязан, сирота!
Спокойные рассказы "экономки" и злые жалобы девушек на студентов,
чиновников, и вообще на "чистую публику", вызывали в товарищах моих не
только отвращение и вражду, но почти радость, она выражалась словами:
- Значит, образованные-то хуже нас!
Мне тяжело и горько было слышать эти слова. Я видел, что в полутемные,
маленькие комнаты стекается, точно в ямы, грязь города; вскипает на чадном
огне и, насыщенная враждою, злобой, снова изливается в город. Я наблюдал,
как в этих щелях, куда инстинкт и скука жизни забивают людей, создаются из
нелепых слов трогательные песни о тревогах и муках любви, как возникают
уродливые легенды о жизни "образованных людей", зарождается насмешливое и
враждебное отношение к непонятному, - и видел, что "дома утешения" являются
университетами, откуда мои товарищи выносят знания весьма ядовитого
характера.
|
